Великая революция в Питкерне
 
     Разрешите, читатель, освежить  события в  вашей  памяти. Почти сто  лет
тому назад экипаж британского корабля "Баунти" взбунтовался, спустил
капитана и офицеров в открытое море, захватил корабль и взял курс на юг.
Мятежники добыли себе жен среди туземцев Таити, потом направились к
уединенной скале посреди Тихого океана, называемой островом Питкерн,
посадили корабль на мель, сняли с него все, что могло быть полезным новой
колонии, и устроились на берегу.
Питкерн настолько удален от торговых путей, что прошло много лет,
прежде чем у его берегов появился другой корабль. Этот остров всегда
считался необитаемым, и поэтому, когда корабль в 1808 году бросил здесь
наконец якорь, капитан его был немало удивлен, увидев, что остров населен.
Хотя мятежники дрались между собою и мало-помалу перебили друг друга, так
что от первоначальной команды осталось всего два или три человека, эти бои
разыгрались уже после того, как родилось немало детей; и в 1808 году
население острова составляли двадцать семь душ. Главный мятежник, Джон
Адаме, был еще жив, и ему суждено было прожить еще много лет в качестве
правителя и патриарха своей паствы. Из мятежника и убийцы он превратился в
христианина и учителя, и теперь его народ из двадцати семи душ был самой
набожной и непорочной
паствой во всем христианском мире. Адаме давно поднял британский флаг и
объявил свой остров владением британской короны.
В настоящее время население насчитывает девяносто человек: шестнадцать
мужчин, девятнадцать женщин, двадцать пять мальчиков и тридцать девочек -
все потомки мятежников, все носят фамилии этих мятежников, и все говорят
по-английски, и только по-английски. Обрывистые берега острова высоко
поднимаются над морем. Длина острова около трех четвертей мили, ширина
местами достигает полумили. Пахотной землей на острове владеют несколько
семейств - по разделу, учиненному много лет назад. На острове есть кой-какая
живность - козы, свиньи, куры и кошки; но нет ни собак, ни каких бы то ни
было крупных животных. Имеется церковь, которую используют также в качестве
здания правительственных учреждений, школы и публичной библиотеки. В двух
первых поколениях у правителя был такой титул: "Главный судья и губернатор,
подчиненный ее величеству королеве Великобритании". На его обязанности
лежало издавать законы, равно как и приводить их в исполнение. Должность его
была выборной; правом голоса пользовался каждый достигший семнадцати лет,
без различия пола.
Единственным занятием жителей было сельское хозяйство и рыболовство;
единственным развлечением - богослужения. На острове никогда не было ни
лавки, ни денег. Одежда и обычаи населения были примитивны, а законы
по-детски просты. Они жили в глубоком покое, вдали от мира с его
притязаниями и волнениями, не зная, да и не желая знать, что происходит в
могущественных империях, лежащих за беспредельной ширью океана. Раз в
три-четыре года появлялся какой-нибудь корабль, сообщал им устарелые
сведения о кровавых сражениях, опустошительных эпидемиях, о низвергнутых
тронах и погибших династиях, потом давал им мыло и фланель в обмен на бататы
и плоды хлебного дерева и уходил прочь, оставляя их предаваться мирным
грезам и благочестивому беспутству,
В прошлом году, 8 сентября, адмирал де Горси, командующий британским
флотом в Тихом океане, посетил остров Питкерн, о чем в своем официальном
докладе адмиралтейству сообщил следующее:
"У них имеются бобы, морковь, репа, капуста и немного кукурузы;
ананасы, фиговые пальмы; апельсины, лимоны и кокосовые орехи. Одежду они
получают с проходящих мимо кораблей, выменивая ее на съестные припасы. На
острове нет родников, но так как обычно раз в месяц бывает дождь, воды у них
достаточно, хотя в прежние годы они порою страдали от засухи. Спиртных
напитков они не потребляют, разве что для медицинских целей, и пьяниц среди
них нет...
В чем нуждаются островитяне, лучше всего видно из списка предметов,
которые мы дали им в обмен на съестные припасы, а именно: фланель, саржа,
ситец, башмаки, гребни, табак и мыло. Они испытывают большую нужду в учебных
картах и грифельных досках и с удовольствием берут всякого рода инструменты.
Я приказал выдать им из государственных запасов британский флаг для поднятия
при проходе судов и пилу, в чем они очень нуждались. Это, я думаю, встретит
одобрение ваших светлостей. Если бы щедрый народ Англии знал о нуждах этой в
высшей степени достойной маленькой колонии, она бы недолго оставалась без
припасов...
Богослужение начинается каждое воскресенье в десять тридцать утра и в
три часа пополудни, в доме, который построил Джон Адаме и который служил для
этой цели до самой его смерти, в 1829 году. Оно ведется в строгом согласии с
литургией англиканской церкви м-ром Саймоном Янгом - их выборным пастором,
который пользуется большим уважением. Каждую среду происходит чтение библии,
на котором присутствуют все, кто может. В первую пятницу каждого месяца
устраивается общий молебен. Каждое утро и каждый вечер во всех домах читают
молитвы, и никто не принимается за еду и не выходит из-за стола, не испросив
благословения божия. Эта их приверженность религии вызывает глубокое
уважение. Народ, величайшее удовольствие и преимущество которою заключаются
в общении с богом, в пении хвалебных гимнов и который, кроме того, весел,
прилежен и, вероятно, более свободен от пороков, нежели любая другая община,
- не нуждается в священниках".
А теперь я приведу одну фразу из адмиральского доклада, которая, без
сомнения, случайно сорвалась с его пера и о которой он тут же позабыл. Он и
не подозревал, насколько она была трагически прозорлива. Вот эта фраза:
"На острове поселился чужеземец, американец, - сомнительное
приобретение".
Это и в самом деле было сомнительное приобретение. Капитан Ормсби с
американского корабля "Хорнет" высадился на острове Питкерн приблизительно
через четыре месяца после визита адмирала, и из фактов, которые он там
собрал, мы теперь все знаем об этом американце. Приведем же эти факты в их
исторической последовательности. Американца звали Батеруорт Стейвли. Как
только он перезнакомился со всем населением, - а это, разумеется, заняло
всего лишь несколько дней, - он стал втираться к ним в доверие всеми
способами, какие только знал. Он стал необычайно популярен, и на него
взирали с почтением, ибо он начал с того, что забросил мирские дела и все
свои силы посвятил религии. С утра до ночи он читал библию, молился и
распевал псалмы либо просил благословения. Никто не мог так умело, так долго
и хорошо молиться, как он.
Решив наконец, что время приспело, он начал исподтишка сеять семена
недовольства среди населения. Он с самого начала замыслил свергнуть
правительство, но, разумеется, до поры до времени скрывал это. К разным
людям он подходил по-разному. В одних он возбуждал недовольство, обращая
внимание на краткость воскресных богослужений: он доказывал, что в
воскресенье должно быть три трехчасовых богослужения вместо двух. Многие в
душе разделяли это мнение и раньше. Теперь они тайно объединились в партию
для борьбы за это. Некоторых женщин он натолкнул на мысль, что им не дают
вволю выступать на молитвенных собраниях, - так образовалась другая партия.
Ни одного средства он не оставлял без внимания; он снизошел даже до детей и
сеял среди них недовольство, ибо, - как он за них решил, - в воскресной
школе им не уделяли достаточного внимания. Так родилась третья партия.
И вот, как глава этих партий, он оказался самым могущественным
человеком общины. Тогда он сделал следующий шаг - ни более, ни менее, как
предъявил обвинение главному судье Джемсу Расселу Никою. Человек с
характером, даровитый и очень богатый, он был владельцем дома с гостиною,
трех с половиной акров земли, засеянной бататами, и вельбота - единственного
судна на Питкерне. К великому несчастью, предлог для обвинения подоспел
вовремя. Одним из самых древних и заветных законов острова был закон против
нарушения границ частных владений. Закон этот очень уважали, он считался
оплотом народных вольностей. Лет за тридцать до того судьи рассматривали
серьезное дело по этому закону, а именно: курица, принадлежащая Елизавете
Янг (ей в ту пору было пятьдесят восемь лет, и она была дочерью Джона Милза,
одного из мятежников с "Баунти"), зашла на землю Четверга-Октября Кристиэна
(двадцати девяти лет от роду, внука Флетчера Кристиэна, одного из
мятежников). Кристиэн убил курицу. По закону, Кристиэн мог оставить курицу
себе или вернуть ее останки владелице и получить "протори и убытки"
продуктами, в размерах, соответствующих опустошению и ущербу, причиненным
браконьером. Протоколы суда указывают, что "означенный Кристиэн выдал
вышеуказанные останки означенной Елизавете Янг и в возмещение понесенного
ущерба потребовал один бушель бататов". Но Елизавета Янг сочла это
требование непомерным; стороны не могли прийти к соглашению, и Кристиэн
подал в суд. В первой инстанции он проиграл дело. По крайней мере ему
присудили только восьмую часть бушеля, что он счел недостаточным и
оскорбительным для себя. Он подал апелляцию. Дело тянулось несколько лет,
переходя из инстанции в инстанцию, и всякий раз кончалось утверждением
первоначального решения; наконец дело поступило в Верховный суд и там
застряло на двадцать
лет. Но минувшим летом даже Верховный суд принял наконец решение.
Первоначальный вердикт был еще раз утвержден. Тогда Кристиэн объявил, что он
удовлетворен; но тут подвернулся Стейвли, который шепнул ему и его адвокату,
чтобы он потребовал, "просто для проформы", предъявить ему подлинный акт
закона, дабы убедиться, что закон еще существует. Мысль показалась странной,
но остроумной. Требование было предъявлено. В дом судьи отправили гонца, но
он вернулся с сообщением, что акт исчез из государственных архивов.
Тогда суд признал свое последнее решение утратившим силу, так как оно
было вынесено по закону, которого на самом деле не существует.
Народ заволновался. По всему острову разнесся слух, что оплот
общественных вольностей исчез, может быть его даже предательски уничтожили.
Через полчаса почти все жители собрались в помещении суда, то есть в церкви.
По предложению Стейвли, главному судье было предъявлено обвинение.
Обвиняемый встретил свое несчастье с достоинством, подобающим его высокому
сану. Он не защищался и даже не спорил; он просто сказал, что не трогал
злополучного акта, что хранил государственный архив в том самом свечном
ящике, в котором тот хранился с самого начала, и что он неповинен в
исчезновении или уничтожении пропавшего документа.
Но ничто не могло спасти его; его признали виновным в небрежном
отношении к своим обязанностям, отрешили от должности и все его имущество
конфисковали.
Самой нелепой частью этого позорного дела было следующее: враги судьи
заявили, будто он уничтожил закон потому, что Кристиэн приходился ему
родственником. Между тем Стейвли был единственный человек на всем острове,
который не был его родственником. Пусть читатель припомнит, что жители
острова - потомки всего десятка людей; что первые дети соединились браками
между собою; после них в брак вступали их внуки, правнуки и праправнуки; так
что к тому времени, о котором идет речь, все они состояли в кровном родстве
между собою. Более того, эти родственные отношения самым поразительным
образом усложнились и перепутались. Какой-нибудь посторонний говорит,
например, островитянину:
- Вы называете эту молодую женщину своей кузиной, а недавно вы называли
ее своей теткой.
- Ну да, она моя тетка и в то же время моя кузина. А также моя сводная
сестра, моя племянница, моя троюродная сестра, моя тридцатитрехъюродная
сестра, моя сестра сорок второй степени, моя бабушка, моя внучатная тетка,
моя вдовая свояченица, а на будущей неделе она станет моей женой.
Таким образом, обвинение -главного судьи в кумовстве было слабо
обосновано. Но, слабо обосновано или сильно, оно все равно пригодилось
Стейвли. Стейвли немедленно был избрали на освободившийся пост и деятельно
принялся за работу, выжимая реформы из каждой своей поры. В очень короткое
время богослужения начали свирепствовать повсеместно и непрестанно. По
приказу, вторая молитва утренней воскресной службы, обычно длившаяся от
тридцати пяти до сорока минут, растянулась до полутора часов, и в нее
включены были моления о благополучии не только всего рода человеческого, но
и возможного населения различных планет. Это понравилось всем, каждый
говорил: "Да, это уже на что-то похоже!" По приказу же, обычные трехчасовые
проповеди были увеличены вдвое. Весь народ скопом явился свидетельствовать
свою признательность новому судье. Старый закон, запрещавший варить пищу по
воскресеньям, был дополнен запрещением есть. По приказу, воскресная школа
начала действовать и в будни. Радости жителей не было конца. В какой-нибудь
месяц новый судья сделался народным кумиром
Приспело время сделать следующий шаг. Стейвли начал, сперва потихоньку,
настраивать народ против Англии. Он поодиночке отводил в сторону именитых
граждан и беседовал с ними. Мало-помалу он осмелел и заговорил открыто. Он
говорил, что народ обязан- перед самим собой, перед своей честью, перед
своими великими традициями - восстать как один человек и сбросить "это
досадное английское иго".
Но простодушные островитяне отвечали:
Мы но замечаем, чтобы оно досаждало. Как можно досаждать? Англия раз в
три-четыре года присылает корабль с мылом, одеждой и вещами, в которых мы
сильно нуждаемся и которые принимаем с благодарностью; но она нас не
беспокоит. Она предоставляет им идти своим путем.
- Они предоставляет вам идти своим путем! Так чувствовали и говорили
рабы во все века. Эти речи показывают, как низко вы пали, до какого
скотского состояния вы дошли под этой тяжкой тиранией! Как?! Неужели
мужество и гордость вас покинули? Разве свобода - ничто? Неужели вы хотите
удовольствоваться тем, что составляете придаток к чужой и ненавистной
власти, в то время как вы можете восстать и занять свое место в благородной
семье народов как великий, свободный, просвещенный, независимый, не
подчиненный ничьему скипетру народ, сам располагающий своими судьбами и
имеющий голос и власть в определении судеб других наций мира?
Такого рода речи мало-помалу стали оказывать свое действие. Граждане
начали ощущать на себе английское иго; они не могли бы сказать, как или где
оно им мешает, но были твердо уверены, что чувствуют его. Они принялись
ворчать, сгибаясь под тяжестью цепей, и требовать освобождения. Вскоре они
возненавидели британский флаг - этот знак и символ упадка их нации; они уже
не глядели на него, проходя мимо церкви, но отводили глаза в сторону и
скрежетали зубами; и в одно прекрасное утро он оказался втоптанным в грязь у
подножия древка. Они так и оставили его валяться там, и никто не протянул
руки, чтобы его поднять. То, что должно было случиться рано или поздно,
наконец случилось. Несколько именитых граждан отправились ночью к судье и
сказали:
- Мы больше не можем мириться с ненавистной тиранией! Как нам ее
сбросить?
- Совершить государственный переворот.
- Что?
- Государственный переворот. Это делается так:
все будет подготовлено, и в назначенный час я, как официальный глава
государства, публично и торжественно провозглашу его независимым и освобожу
от обязательств перед всеми и всяческими державами.
- Похоже, что это легко и просто. Можно это сделать сию же минуту. А
что потом?
- Надо захватить все укрепления и все общественное имущество всякого
рода, объявить военное положение, привести армию и флот в боевую готовность
и провозгласить империю!
Эта блестящая программа ослепила простаков. Они сказали:
- Это великолепно, это замечательно, но не воспротивится ли Англия?
- Пусть ее! Эта скала - наш Гибралтар!
- Верно. Но как быть с империей? Нужна ли нам империя и император?
- Необходимо, друзья мои, объединиться. Посмотрите на Германию,
посмотрите на Италию. Они объединились! Объединение - в этом вся штука! Оно
красит жизнь! Оно способствует прогрессу! У нас должна быть постоянная армия
и флот. Затем, само собой, придется ввести налоги. Все это вместе взятое и
есть величие. Величие, объединение - что еще вам нужно! Только империя может
дать все эти блага!
Итак, 8 декабря остров Питкерн был провозглашен свободным и независимым
государством, и в тот же день среди великого ликования состоялось
торжественное коронование Батеруорта I, императора острова Питкерн. Все
население за исключением четырнадцати человек, главным образом маленьких
детей, прошло церемониальным маршем мимо трона гуськом, со знаменем и
музыкой, причем процессия растянулась на девяносто футов. Некоторые
утверждают, что мимо любой данной точки она проходила почти три четверти
минуты. Ничего подобного в истории острова еще не было! Народный энтузиазм
не знал границ.
И вот сразу начались имперские реформы. Были учреждены дворянские
титулы. Назначен морской министр, и вельбот вступил в строй. Назначен
военный министр, тотчас же получивший приказ сформировать постоянную армию.
Назначили первого лорда-казначея,
приказав ему выработать основы налогообложения, а также начать
переговоры с иностранными державами о наступательных, оборонительных и
торговых договорах. Назначено было несколько генералов и адмиралов, а также
несколько камергеров, шталмейстеров и лордов-спальников.
На этом все людские резервы были исчерпаны. Великий герцог Галилейский,
военный министр, жаловался, что всем шестнадцати взрослым мужчинам империи
даны крупные посты и поэтому они не соглашаются служить рядовыми, в силу
чего организация постоянной армии стоит на мертвой точке. Маркиз Араратский,
морской министр, также принес жалобу, Он сказал, что сам готов править
вельботом, - но должна же на нем быть хоть какая-нибудь команда.
Император сделал все, что только было возможно в подобных
обстоятельствах: он отобрал у матерей всех мальчиков старше десяти лет и
заставил их вступить в армию рядовыми. Так образовался корпус из семнадцати
рядовых под командованием одного генерал-лейтенанта и двух генерал-майоров.
Это понравилось военному министру, но вызвало озлобление всех матерей в
стране. Они заявили, что их сокровищам теперь суждена смерть на полях
сражений и император за это ответит. Самые безутешные и непримиримые женщины
постоянно подстерегали его и швыряли в него из засады бататами, не обращая
внимания на телохранителей.
"По причине крайнего недостатка людских резервов оказалось необходимым
посадить герцога Вифанийского, генерал-почтмейстера, на весла во флоте, и,
таким образом, ему пришлось сидеть позади дворянина, низшего по титулу, а
именно - виконта Ханаанского, лорда-главного судьи. Это превратило герцога
Вифанийского в открытого недоброжелателя и в тайного заговорщика, что
император предвидел, но предотвратить не мог.
Дальше дела пошли все хуже и хуже. В один прекрасный день император
сделал Нэнси Питере пэрессой, а на следующий день женился на ней, несмотря
на то, что, заботясь о благе государства, кабинет настойчиво рекомендовал
ему жениться на Эммелине, старшей дочери архиепископа Вифлеемского. Это
вызвало недовольство в очень могущественных сферах - в церкви. Новая
императрица обеспечила себе поддержку и дружбу двадцати четырех из тридцати
шести взрослых женщин, включив их в свой двор в качестве фрейлин, но это
превратило остальную дюжину в ее злейших врагов. Семейства фрейлин вскоре
начали бунтовать, потому что некому было заниматься домашним хозяйством.
Двенадцать обиженных отказались пойти в императорский дворец служанками,
поэтому императрице пришлось потребовать от графини Иерихонской и других
придворных дам, чтобы они носили воду, подметали и выполняли другие столь же
унизительные и неприятные обязанности, что вызвало у них озлобление.
Все начали жаловаться, что налоги, взимавшиеся на содержание армии,
флота и прочих имперских учреждений, легли невыносимым бременем на народ и
ввергла его в нищету. Ответ императора: "Взгляните на Германию, взгляните на
Италию! Разве вы лучше их и разве вы не объединились?"- не удовлетворил их.
Они говорили:
- Люди не могут питаться объединением, а мы умираем с голоду.
Земледелием никто не занимается. Все в армии, все во флоте, все на
государственной службе, все в мундирах, все бездельничают, все голодают, в
некому обрабатывать поля...
- Посмотрите на Германию, посмотрите на Италию: там то же самое! Таково
объединение, и другого способа добиться его нет, и нет другого способа
сохранить ею, после того как вы его получили, - неизменно отвечал на это
бедняга император.
Но ворчуны знай твердили свое:
- Нам не под силу налоги, не под силу!.. И в довершение всего кабинет
объявил о национальном долге, доходящем до сорока пяти с лишним долларов, -
полдоллара на каждую душу. Кабинет предложил консолидировать долг. Он
слыхал, что так всегда делается в подобных случаях. Кроме того, кабинет
предложил ввести пошлины на ввоз и вывоз, а также выпустить облигации и
бумажные деньги, подлежащие обмену на бататы и капусту через пятьдесят лет.
Кабинет заявил, что жалованье армии, флоту и всему государственному аппарату
сильно задерживалось, и если не предпринять чего-нибудь, и притом
немедленно, то может последовать национальное банкротство, а возможно -
восстание и революция. Император тут же решился на самочинную меру, притом
такую, о каких и не слыхивали на острове Питкерн. В одно воскресное утро он
явился в церковь в полном параде, имея за собой армию, и потребовал от
министра финансов устроить сбор.
Это была капля, переполнившая чашу. Сперва один гражданин, а за ним и
другой, и третий возмутились и отказались подчиниться неслыханному насилию;
и за каждым отказом следовала немедленная конфискация имущества
недовольного. Эти суровые меры вскоре остановили сопротивление, и сбор
продолжался среди угрюмого и зловещего молчания. Удаляясь со своими
войсками, император сказал:
- Я покажу вам, кто тут хозяин! Несколько человек крикнули:
- Долой объединение!
Они немедленно были арестованы, и солдаты вырвали их из рук рыдающих
друзей.
Тем временем, как всякий пророк мог предвидеть, народился
социал-демократ. Когда император ступил на золоченую императорскую тачку у
дверей церкви, социал-демократ пырнул его пятнадцать или шестнадцать раз
гарпуном, но, к счастью, с таким типично социал-демократическим умением бить
мимо цели, что не причинил ему никакого вреда.
В эту самую ночь последовал взрыв. Весь народ восстал как один человек,
хотя сорок девять революционеров принадлежали к слабому полу. Пехота
побросала свои вилы, артиллерия - свои кокосовые орехи; флот взбунтовался;
императора схватили во дворце и связали по рукам и ногам. Он был очень
подавлен. Он сказал:
- Я освободил вас от ненавистной тирании; я поднял вас из бездны
унижения и сделал вас нацией среди наций; я дал вам сильное централизованное
правительство; мало того, я дал вам величайшее из всех благ - объединение.
Все это я сделал - и в награду мне достались лишь оскорбления, ненависть и
эти оковы. Берите меня, делайте со мною, что хотите. Я отрекаюсь от короны и
всех регалий и с радостью сброшу с себя это слишком тяжкое бремя! Ради вас я
возложил его на себя; ради вас я слагаю его. Имперской жемчужины не
существует более; бейте же и оскверняйте бесполезную оправу сколько хотите!
Единодушным решением народ присудил императора и социал-демократа к
пожизненному отлучению от церкви или к пожизненным каторжным работам на
галерах - то бишь, на вельботе, - предоставив им право выбора. На следующий
день весь народ собрался снова, опять поднял британский флаг, восстановил
британскую тиранию, разжаловал дворян в простолюдины и немедленно занялся
самым серьезнейшим образом прополкой разоренных и запущенных грядок бататов
и восстановлением старых полезных промыслов и старого целебного и
утешительного благочестия. Экс-император вернул пропавший закон о нарушении
владения, объяснив, что украл его не для того, чтобы повредить кому-нибудь,
а лишь для того, чтобы осуществить свои политические планы. Посему народ
возвратил на прежний пост бывшего главного судью и вернул ему его
отчужденное имущество.
Хорошенько подумав, экс-император и социал-демократ избрали пожизненное
отлучение от церкви, предпочтя его пожизненной каторге на галерах "с
пожизненными богослужениями", как они выразились.
Народ решил, что злоключения этих несчастных помутили их разум, и
постановил пока заточить их в тюрьму, что и было сделано.
Такова история питкернского "сомнительного приобретения".