Глава XXVIII. Прибыли в горы. — Постройка хижины. — Моя первая золотая жила. — Я сообщаю новость своим спутникам. — Мыльный пузырь. — Не все то золото, что блестит

Мы покинули впадину и некоторое время шли по берегу реки Гумбольдт. Люди, привыкшие к бескрайней ширине Миссисипи, обычно под словом «река» подразумевают величественные водные просторы. Поэтому такие люди испытывают некоторое разочарование, очутившись на берегу Гумбольдта или Карсона, очень похожих на канал Эри, с той, однако, разницей, что канал вдвое длинней и в четыре раза глубже. Для любителей гимнастики нет более приятного и укрепляющего силы упражнения, как прыгать с разбега через речку Гумбольдт, а затем, основательно разгорячившись, выпить ее досуха.

На пятнадцатый день мы закончили свой двухсотмильный поход и вошли в Юнионвилл, округ Гумбольдт, в лютую метель. Юнионвилл состоял из одиннадцати хижин и шеста свободы. Шесть хижин выстроились по краю глубокого ущелья, остальные пять — напротив них, через улицу. Ущелье замыкали голые крутые скалы, отвесной стеной поднимавшиеся в небо, и между ними поселок лежал словно на дне пропасти. Горные вершины встречали утреннюю зарю задолго до того, как рассеивался ночной мрак в Юнионвилле.

Мы сложили небольшую хижину у подножия горы, покрыли ее брезентом, оставив один угол открытым. Это отверстие заменяло нам печную трубу, и время от времени в него проваливалась скотина, жевала нашу мебель и нарушала наш сон. Погода стояла холодная, топлива не хватало. Индейцы приносили на спине вязанки хвороста, набранного за несколько миль от Юнионвилла; когда нам попадался такой навьюченный индеец, мы сидели в тепле, если же не попадался (что было не исключением, а правилом), мы мерзли и терпели.

Признаюсь без ложного стыда — я ожидал найти серебро, грудами валяющееся на земле. Я ожидал, что оно будет сверкать под солнцем на вершинах гор. Я молчал об этом, потому что смутно сознавал, что, быть может, надежды мои преувеличены и, если я поделюсь ими с кем-нибудь, меня поднимут на смех. Но в душе я ничуть не сомневался, что в день или два, на худой конец — в одну — две недели, я наберу достаточно серебра, чтобы стать зажиточным человеком; и мысленно я уже прикидывал, как лучше истратить свои деньги. Улучив благоприятный момент, я с независимым видом вышел из хижины, краешком глаза следя за моими спутниками; каждый раз, как мне казалось, что они смотрят на меня, я останавливался и мечтательно созерцал небо; убедившись, что путь свободен, я бросился бежать со всех ног, словно вор, за которым гонятся, и только тогда замедлил шаг, когда очутился так далеко, что никто не мог ни видеть меня, ни окликнуть. Тут-то я и начал искать с лихорадочной поспешностью, не только надеясь на удачу, но почти уверенный в ней. Я ползал по земле, хватал осколки камня, разглядывал их, сдувал с них пыль, тер их о штаны и снова с трепетом впивался в них взглядом. Вскоре я нашел блестящий камушек, и сердце мое взыграло! Спрятавшись за валуном, я принялся полировать и рассматривать свою находку с таким радостным волнением, какого не могла бы вызвать даже полная уверенность в успехе. Чем дольше я изучал камушек, тем сильнее становилось мое убеждение, что я нашел ключ к богатству. Я отметил место и унес с собой образец. Я продолжал поиски вверх и вниз по каменистому склону все с большим рвением, радуясь тому, что приехал в Гумбольдт, и приехал вовремя. За всю свою жизнь я ни разу не испытал такого наслаждения, такого полного, ничем не омраченного счастья, как в то утро, когда я тайком от всех разыскивал скрытые сокровища Серебряного края. Я был словно в бреду. Наконец на дне мелкого ручейка я нашел гнездо блестящих желтых чешуек и чуть не задохся от восторга. Золотая жила! А я в простоте своей радовался какому-то пошлому серебру! Я совсем обезумел, и мне уже казалось, что разыгравшееся воображение обманывает меня. Потом я испугался: а вдруг кто-нибудь подглядывает за мной и разгадает мою тайну! Я обошел заветное место кругом, влез на пригорок и осмотрелся. Пустыня. Ни живой души. Я вернулся к своей находке, готовясь мужественно перенести разочарование, но мои страхи оказались напрасными: желтые чешуйки все так же поблескивали в воде. Я принялся вытаскивать их и добрый час усердно трудился, следуя за изгибами ручейка и очищая его дно от сокровищ. Наконец заходящее солнце возвестило о том, что пора кончать, и я пустился в обратный путь, унося с собой свое богатство. Всю дорогу я невольно улыбался, вспоминая, как я ликовал, найдя осколок серебра, когда более благородный металл был у меня, можно сказать, под носом. За этот короткий срок серебро так низко пало в моих глазах, что я чуть не выбросил свою первую находку.

За ужином товарищи мои, как всегда, уплетали за обе щеки, но я почти ничего не ел. Говорить я тоже не мог. Я грезил, я витал в облаках. Разговор моих сотрапезников мешал мне предаваться мечтам, и это злило меня. Как скучно и обыденно было все то, о чем они говорили! Но досада моя скоро прошла — мне стало смешно. Вот они сидят тут, подытоживают свои скудные средства, вздыхают, предвидя всяческие лишения и невзгоды, а между тем в двух шагах от нашей хижины имеется золотая жила, и я могу в любую минуту показать ее. Смех душил меня. Трудно было устоять перед соблазном сразу все выпалить; но я устоял. Я решил сообщить радостную весть постепенно, каплю за каплей, сохраняя полное спокойствие и следя за произведенным эффектом с безмятежностью летнего утра. Я спросил:

— Где вы были?

— Ходили на разведку.

— Что вы нашли?

— Ничего.

— Ничего? А каково ваше мнение о здешних местах?

— Пока трудно сказать, — ответил старик Баллу. Он был опытный золотоискатель, да и на серебряных приисках немало поработал.

— Все-таки какое-то мнение вы себе, верно, составили?

— Да, кое-какое составил. Места неплохие, но перехваленные. Впрочем, содержание серебра на семь тысяч долларов — это вообще редкость. Руда на «Шебе», может, и очень богатая, но ведь она не наша. А кроме того, в ней столько примесей малоценных металлов, что никакой наукой ее не обработаешь. С голоду мы здесь не помрем, но и не разбогатеем.

— Значит, вы считаете, что особенно надеяться не на что?

— Вот именно.

— Так не лучше ли уехать обратно?

— Нет, зачем же? Мы сначала еще поищем.

— Ну, допустим, что — разумеется, это только предположение, — допустим, вы нашли бы пласт, который давал бы, скажем, сто пятьдесят долларов с тонны... Это бы вас устроило?

— Еще бы! — хором ответили все.

— Или допустим — опять-таки это только предположение — допустим, вы нашли бы пласт, который давал бы две тысячи долларов с тонны... Это бы вас устроило?

— Послушай, что ты хочешь сказать? Куда ты гнешь? Что за таинственность?

— Успокойтесь. Ничего я не хочу сказать. Вы отлично знаете, что здесь нет богатых месторождений. Ну, конечно, знаете. Вы ведь опытные люди и уже успели осмотреться. Всякий сведущий человек может это понять. Но допустим — просто так, для разговора, — допустим, кто-нибудь сказал бы вам, что две тысячи долларов на тонну — это чепуха, безделица... понимаете, безделица... и что вот тут, рукой подать — груды чистого золота и чистого серебра... Да что груды. Моря, океаны... В двадцать четыре часа вы все будете богатыми. Ну, что вы скажете?

— Скажу, что это чушь! — воскликнул старик Баллу, не скрывая, впрочем, своего волнения.

— Джентльмены, — сказал я, — я ничего не утверждаю. Я, конечно, не могу похвалиться ни опытом, ни знаниями, но я только прошу вас взглянуть, к примеру, вот на это и сказать мне ваше мнение! — И с этими словами я выложил перед ними свои сокровища.

Все кинулись к ним, все склонились над ними в тусклом свете единственной свечи. Потом Баллу сказал:

— Мое мнение? По-моему, это всего лишь осколки гранита и никудышная слюда, которая и десяти центов за акр не стоит!

Так развеялись мои мечты. Так растаяло мое богатство. Так рухнул мой воздушный замок, повергнув меня в бездну отчаяния и скорби.

Немного погодя я философически заметил, что не все то золото, что блестит.

Старый кузнец посоветовал мне не останавливаться на этом, а пополнить мою сокровищницу знаний той истиной, что все, что блестит, не золото. Так я запомнил раз и навсегда, что золото от природы вещество тусклое и невзрачное и только неблагородные металлы вызывают восхищение невежд своим мишурным блеском. Однако, как и все смертные, я упорно пренебрегаю золотыми людьми и превозношу людей слюдяных. Выше этого заурядный человек не в силах подняться.





Обсуждение закрыто.