Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 68 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 72 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/modules/static.php on line 145 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 60 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 64 Расказы и очерки Марка Твена
Путешествие капитана Стормфилда в рай
 

    1



Так вот, когда я пробыл покойником лет тридцать, меня начала разбирать
тревога. Ведь все это время я несся в пространстве, вроде кометы. Я сказал
"вроде"! Но поверь, Питерс, я все кометы оставил позади! Правда, ни одна
из них не следовала в точности по моему курсу - кометы движутся по
вытянутому кругу, вроде лассо; я же мчался в загробный мир прямо, как
стрела; лишь изредка я замечал на трассе такую комету, которая час-другой
шла моим курсом, и тогда у нас затевались гонки. Но гонки эти бывали
обычно односторонние: я проносился мимо кометы, а она как будто стояла на
месте. Обыкновенные кометы делают не более двухсот тысяч миль в минуту.
Так что когда мне попадалась одна из них, ну, например, комета Энке или
Галлея, я едва успевал крикнуть: "Здравствуй!" и "Прощай!" Разве же это
гонки? Такую комету можно сравнить с товарным поездом, а меня - с
телеграммой. Впрочем, выбравшись за пределы нашей астрономической системы,
я начал натыкаться и на кометы иного рода, в некоторой мере мне подстать.
У нас таких нет и в помине! Однажды ночью я шел ровным ходом, на всех
парусах, с попутным ветром, считая, что делаю не менее миллиона миль в
минуту, если не больше, и вдруг заметил удивительно крупную комету на три
румба от моего правого борта. По ее кормовым огням я определил ее
направление - норд-ост-тэн-ост. Она летела так близко от моего курса, что
я не мог упустить этот случай, и вот я отклонился на румб, закрепил
штурвал и бросился догонять ее. Ты бы слышал, с каким свистом я разрезал
пространство, поглядел бы, какую я поднял электрическую бурю! Через
полторы минуты я был весь охвачен электрическим сиянием, до того ярким,
что на много миль вокруг сделалось светло, как днем. Издали комета
светилась синеватым огоньком, точно потухающий факел, но чем ближе я
подлетал, тем яснее было видно, какая она огромная. Я нагонял ее так
быстро, что через сто пятьдесят миллионов миль уже попал в ее
фосфоресцирующий кильватер и чуть не ослеп от страшного блеска. "Ну, -
думаю, - этак в нее и врезаться недолго", и, подавшись в сторону, стал
набирать скорость. Мало-помалу я приблизился к ее хвосту. Знаешь, что это
напоминало? Точно комар приблизился к континенту Америки! Я все не сбавлял
ходу. Постепенно я прошел вдоль корпуса кометы более ста пятидесяти
миллионов миль, но убедился по ее очертаниям, что не достиг даже талии.
Эх, Питерс, разве на земле мы знаем толк в кометах?! Если хочешь увидеть
комету, достойную внимания, надо выбраться за пределы нашей солнечной
системы, туда, где они могут развернуться, понимаешь? Я, друг мой, повидал
там такие экземпляры, которые не могли бы даже влезть в орбиту наших самых
известных комет - хвосты у них обязательно свисали бы наружу!
Ну, я пронесся еще сто пятьдесят миллионов миль и, наконец, поравнялся
с плечом кометы, если позволительно так выразиться. Я был собою весьма
доволен, право слово, пока вдруг не заметил, что к борту кометы подходит
палубный офицер и наставляет подзорную трубу в мою сторону. И сразу же
раздается его команда:
- Эй там, внизу! Наддать жару, наддать жару! Подбросить еще сто
миллионов миллиардов тонн серы!
- Есть, сэр!
- Свисти вахту со штирборта! Всех наверх!
- Есть, сэр!
- Послать двести тысяч миллионов человек, чтобы подняли бом-брамсели и
трюмсели!
- Есть, сэр!
- Поднять лисели! Поднять все паруса до последней тряпки! Затянуть
парусами от носа до кормы!
- Есть, сэр!
Я сразу понял, Питерс, что с таким соперником шутки плохи. Не прошло и
десяти секунд, как комета превратилась в сплошную тучу огненно-красной
парусины; она уходила в невидимую высь, она точно раздулась и заполнила
все пространство; серный дым валом повалил из топок - нельзя описать, что
это было, а уж про запах и говорить нечего. И как понеслась эта махина! И
что за гвалт на ней поднялся! Выли тысячи боцманских свистков, и команда,
которой хватило бы, чтобы населить сто тысяч таких миров, как наш,
ругалась хором. Ничего похожего я в своей жизни не слыхал.
С ревом и грохотом мы мчались рядом изо всех сил, - ведь в моей
практике еще не бывало, чтобы какая-нибудь комета обогнала меня, и я
решил: хоть лопну, а добьюсь победы. Я знал, что заслужил определенную
репутацию в мировом пространстве, и не собирался ее терять. Я заметил, что
обхожу комету медленнее, чем вначале, но все же обхожу. На комете царило
страшное волнение. Более ста миллиардов пассажиров высыпало на палубу, все
они сгрудились у левого борта и стали держать пари, кто победит в наших
гонках. Естественно, это вызвало крен кометы и уменьшило ее скорость. Ух,
как рассвирепел помощник капитана! Он бросился в толпу со своим рупором в
руках и заорал:
- На середину! На середину, эй, вы!.. [капитан Стормфилд не мог
вспомнить этого слова; по его мнению, оно было на каком-то иностранном
языке (прим.авт.)] Не то всем вам, идиотам, черепа раскрою!
Ну, а я потихоньку обгонял и обгонял, пока не подпорхнул к самому носу
этого огненного чудища. Теперь уже и самого капитана вытащили из постели
на переднюю палубу, и он стоял, освещенный багровым заревом, рядом со
своим помощником, без сюртука, в ночных туфлях, волосы торчат во все
стороны, как воронье гнездо, незастегнутый конец подтяжек свисает вниз.
Вид и у него и у помощника был порядком, расстроенный. Пролетая мимо них,
я просто не в силах был удержаться, показал им нос и крикнул:
- Счастливо оставаться! Прикажете передать привет вашим родственникам?
Это была ошибка, Питерс! Я не раз потом пожалел о своих словах. Да, я
совершил ошибку! Понимаешь, капитан уже готов был сдаться, но такой
насмешки он вытерпеть не мог. Он повернулся к помощнику и спрашивает:
- Что, хватит у нас собственной серы на весь рейс?
- Да, сэр.
- Это точно?
- Да, сэр. Хватит с избытком.
- Сколько у нас тут груза для Сатаны?
- Миллион восемьсот тысяч миллиардов квинтильонов казарков.
- Прекрасно, тогда пусть его квартиранты померзнут до прибытия
следующей кометы. Облегчить судно! Живо, живо, ребята! Весь груз за борт!
Питерс, посмотри мне в глаза и не пугайся. На небесах я выяснил, что
каждый казарк - это _сто шестьдесят девять таких миров, как, наш_. Вот
какой груз они вывалили за борт. При падении он смел начисто кучу звезд,
точно это были свечки и кто-то их задул. Что касается гонок, то на этом
все кончилось. Освободившись от балласта, комета пронеслась мимо меня так,
словно я стоял на якоре. С кормы капитан показал мне нос и прокричал:
- Счастливо оставаться! Теперь, может быть, _вы_ пожелаете передать
привет вашим близким в Вечных Тропиках?
Потом он застегнул болтавшийся конец подтяжек и пошел прочь, а через
три четверти часа комета уже опять лишь мелькала вдали слабым огоньком.
Да, Питерс, я совершил оплошность - дернуло же меня такое сказать! Я,
наверно, никогда не перестану жалеть об этом. Я выиграл бы гонки у
небесного нахала, если бы только придержал язык.
Но я несколько отвлекся; возвращаюсь к своему рассказу. Теперь ты
можешь себе представить мою скорость. И вот после тридцати лет такого
путешествия я, повторяю, забеспокоился. Не скажу, что я не получал
удовольствия, - нет, я повидал много нового, интересного; а все-таки
одному как-то, понимаешь, скучно. И хотелось уж где-нибудь ошвартоваться.
Ведь не затем же я пустился в путь, чтобы вечно странствовать! Вначале я
был даже рад, что дело затягивается, - я ведь полагал, что меня ждет
довольно жаркое местечко, но в конце концов мне стало казаться, что лучше
пойти ко всем... словом, куда угодно, чем томиться от неизвестности.
И вот, как-то ночью... там постоянно была ночь, разве что когда я летел
мимо какой-нибудь звезды, которая ослепительно сияла на всю вселенную, -
уж тут-то, конечно, бывало светло, но через минуту или две я поневоле
оставлял ее позади и снова погружался во мрак на целую неделю. Звезды
находятся вовсе не так близко друг от друга, как нам это кажется... О чем,
бишь, я?.. Ах, да... лечу я однажды ночью и вдруг вижу впереди на
горизонте длиннейшую цепь мигающих огней. Чем ближе, тем они все росли и
ширились и вскоре стали похожи на гигантские печи.
- Прибыл, наконец, ей-богу! - говорю я себе. - И, как следовало
ожидать, отнюдь не в рай!
И лишился чувств. Не знаю, сколько времени длился мой обморок, -
наверно, долго, потому что, когда я очнулся, тьма рассеялась, светило
солнышко и воздух был теплый и ароматный до невозможности. А местность
передо мной расстилалась прямо-таки удивительной красоты. То, что я принял
за печи, оказалось воротами из сверкающих драгоценных камней высотой во
много миль; они были вделаны в стену из чистого золота, которой не было ни
конца ни края, ни в правую, ни в левую сторону. К одним из ворот я и
понесся как угорелый. Тут только я заметил, что в небе черно от миллионов
людей, стремившихся туда же. С каким гулом они мчались по воздуху! И вся
небесная твердь кишела людьми, точно муравьями; я думаю, их там было
несколько миллиардов.
Я опустился, и толпа повлекла меня к воротам. Когда подошла моя
очередь, главный клерк обратился ко мне весьма деловым тоном:
- Ну, быстро! Вы откуда?
- Из Сан-Франциско.
- Сан-Фран...? Как, как?
- Сан-Франциско.
Он с недоуменным видом почесал в затылке, потом говорит:
- Это что - планета?
Надо же такое подумать, Питерс, ей-богу!
- Планета? - говорю я. - Нет, это город. Более того, это величайший,
прекраснейший...
- Хватит, - прерывает он. - Здесь не место для разговоров. Городами мы
не занимаемся. Откуда вы вообще?
- Ах, прошу прощения, - говорю я. - Запишите: из Калифорнии.
Опять я, Питерс, поставил этого клерка в тупик. На его лице мелькнуло
удивление, а потом он резко, с раздражением сказал:
- Я таких планет не знаю. Это что - созвездие?
- О господи! - говорю я. - Какое ж это созвездие? Это - штат!
- Штатами мы не занимаемся. Скажете ли вы, наконец, откуда вы вообще,
вообще, в целом? Все еще не понимаете?
- Ага, теперь сообразил, чего вы хотите. Я из Америки, из Соединенных
Штатов Америки.
Верь не верь, Питерс, но и это не помогло. Разрази меня гром, если я
вру! Его физиономия ни капельки не изменилась, все равно как мишень после
стрелковых соревнований милиции [милиция - добровольные организации в
Америке для содействия полиции, находящиеся в ведении соответствующих
штатов; как правило, части милиции плохо обучены]. Он повернулся к своему
помощнику и спрашивает:
- Америка? Это где? Это что такое?
И тот ему поспешно отвечает:
- Такого светила нет.
- Светила? - говорю я. - Да о чем вы, молодой человек, толкуете?
Америка - не светило. Это страна, это континент. Ее открыл Колумб. О
нем-то вы слышали, надо полагать? Америка, сэр, Америка...
- Молчать! - прикрикнул главный. - Последний раз спрашиваю: откуда вы
прибыли?
- Право, не знаю, как еще вам объяснить, - говорю я. - Остается свалить
все в одну кучу и сказать, что я из мира.
- Ага, - обрадовался он, - вот это ближе к делу. Из какого же именно
мира?
Вот теперь, Питерс, он уж меня поставил в тупик. Я смотрю на него,
раскрыв рот. И он смотрит на меня, хмурится; потом как вспылит:
- Ну, из какого?
А я говорю:
- Как из какого? Из того, единственного, разумеется.
- Единственного! - он фыркнул. - Да их миллиарды! Следующий!
Это означало, что мне нужно посторониться. Я так и сделал и какой-то
голубой человек с семью головами и одной ногой прыгнул на мое место. А я
пошел прогуляться. И только тогда я сообразил, что все мириады существ,
толпящихся у ворот, имеют точно такой же вид, как тот голубой человек. Я
принялся искать в толпе какое-нибудь знакомое лицо, но ни единого
знакомого не нашлось. Я обмозговал свое положение и в конце концов бочком
пролез обратно, как говорится, тише воды, ниже травы.
- Ну? - спрашивает меня главный клерк.
- Видите ли, сэр, - говорю я довольно робко, - я никак не соображу, из
какого именно я мира. Может быть, вы сами догадаетесь, если я скажу, что
это тот мир, который был спасен Христом.
При этом имени он почтительно наклонил голову и кротко сказал:
- Миров, которые спас Христос, столько же, сколько ворот на небесах, -
счесть их никому не под силу. В какой астрономической системе находится
ваш мир? Это, пожалуй, нам поможет.
- В той, где Солнце, Луна и Марс... - Он только отрицательно мотал
головой: никогда, мол, не слыхал таких названий. - ...и Нептун, и Уран, и
Юпитер...
- Стойте! Минуточку! Юпитер... Юпитер... Кажется, у нас был оттуда
человек, лет восемьсот - девятьсот тому назад; но люди из той системы
очень редко проходят через наши ворота.
Вдруг он впился в меня глазами так, что я подумал: "Вот сейчас
пробуравит насквозь", а затем спрашивает, подчеркивая каждое слово:
- Вы явились сюда прямым путем из вашей системы?
- Да, - ответил я, но все же малость покраснел.
Он очень строго посмотрел на меня.
- Неправда, и здесь не место лгать. Вы отклонились от курса. Как это
произошло?
Я опять покраснел и говорю:
- Извините, беру свои слова назад и каюсь. Один раз я затеял немножко
потягаться с кометой, но совсем, совсем чуть-чуть...
- Так, так, - говорит он далеко не сладким) голосом.
- И отклонился-то я всего на один румб, - продолжаю я рассказывать, - и
вернулся на свой курс в ту же минуту, как окончились гонки.
- Неважно, именно это отклонение и послужило всему причиной. Оно и
привело вас к воротам за миллиарды миль от тех, через которые вам
надлежало пройти. Если бы вы попали в свои ворота, там про ваш мир все
было бы известно и не произошло бы никакой проволочки. Но мы постараемся
вас устроить.
Он повернулся к помощнику и спрашивает:
- В какой системе Юпитер?
- Не помню, сэр, - отвечает тот, - но, кажется, где-то, в каком-то
пустынном уголке вселенной имеется такая планета, входящая в одну из малых
новых систем. Сейчас посмотрю.
У них там висела карта, величиной со штат Род-Айленд, он подкатил к ней
воздушный шар и полетел вверх. Скоро он скрылся из виду, а через некоторое
время вернулся вниз, закусил на скорую руку и снова улетел. Коротко
говоря, он это повторял дня два, после чего спустился к нам и сказал, что
как будто нашел на карте нужную солнечную систему, впрочем не ручается -
возможно, это лишь след от мухи. Взяв микроскоп, он опять поднялся вверх.
Опасения его, к счастью, не оправдались: он действительно разыскал
солнечную систему. Он заставил меня описать подробно нашу планету и
указать ее расстояние от Солнца, а потом говорит своему начальнику:
- Теперь я знаю, сэр, о какой планете этот человек толкует. Она имеется
на карте и называется Бородавка.
"Не поздоровилось бы тебе, - подумал я, - если бы ты явился на эту
планету и назвал ее Бородавкой!"
Ну, тут они меня впустили и сказали, что отныне и навеки я могу считать
себя спасенным и не буду больше знать никаких тревог.
Потом они отвернулись от меня и погрузились в свою работу, как будто со
мной все покончено и, дескать, мое дело в порядке.
Меня это удивило, но я не осмелился заговорить первым и напомнить о
себе. Просто, понимаешь, я не мог это сделать: люди заняты по горло, а тут
еще заставлять их со мной возиться! Два раза я решал махнуть на все рукой
и уйти, но, подумав, как нелепо буду выглядеть в своем обмундировании
среди прощенных душ, я пятился назад, на старое место. Разные служащие
начали поглядывать на меня, удивляясь, почему я не ухожу. Дольше терпеть
это было невозможно. И вот я, наконец, расхрабрился и сделал знак рукой
главному клерку. Он говорит:
- Как, вы еще здесь? Чего вам не хватает?
Я приложил ладони трубкой к его уху и зашептал, чтобы никто не слышал:
- Простите, пожалуйста, не сердитесь, что я словно вмешиваюсь в ваши
дела, но не забыли ли вы чего-то?
Он помолчал с минуту и говорит:
- Забыл? Нет, по-моему, ничего.
- А вы подумайте, - говорю я.
Он подумал.
- Нет, кажется, ничего. А в чем дело?
- Посмотрите на меня, - говорю я, - хорошенько посмотрите!
Он посмотрел и спрашивает:
- Ну, что?
- Как что? И вы ничего не замечаете? Если бы я в таком виде появился
среди избранных, разве я не обратил бы на себя всеобщего внимания? Разве
не показался бы всем странным?
- Я, право, не понимаю, в чем дело, - говорит он. - Чего вам еще надо?
- Как чего? У меня, мой друг, нет ни арфы, ни венца, ни сияния, ни
псалтыря, ни пальмовой ветви - словом, ни одного из тех предметов, которые
необходимы здесь каждому.
Знаешь, Питерс, как он растерялся? Ты такой растерянной физиономии
сроду не видывал. После некоторого молчания он говорит:
- Да, оказывается, вы диковинный субъект, с какой стороны ни взять.
Первый раз в жизни слышу о таких вещах!
Я глядел на него, не веря своим ушам.
- Простите, - говорю, - не в обиду вам будь сказано, но как человек,
видимо, проживший в царствии небесном весьма солидный срок, вы здорово
плохо знаете его обычаи.
- Его обычаи! - говорит он. - Любезный друг, небеса велики. В больших
империях встречается множество различных обычаев. И в мелких тоже, как вы,
несомненно, убедились на карликовом примере Бородавки. Неужели вы
воображаете, что я в состоянии изучить все обычаи бесчисленных царствий
небесных? У меня при одной такой мысли голова кругом идет! Я знаком с
обычаями тех мест, где живут народы, которым предстоит пройти через мои
ворота, и, поверьте, с меня хватит, если я сумел уместить в своей голове
то, что день и ночь штудирую вот уже тридцать семь миллионов лет. Но
воображать, что можно изучить обычаи всего бескрайнего небесного
пространства, нет, это надо быть просто сумасшедшим! Я готов поверить, что
странное одеяние, о котором вы толкуете, считается модным в той части
неба, где вам полагается пребывать, но в наших местах его отсутствие
никого не удивит.
"Ну, раз так, то уж ладно!" - подумал я, попрощался с ним и зашагал
прочь. Целый день я шел по огромной канцелярии, надеясь, что вот-вот дойду
до конца ее и попаду в рай, но я ошибался: это помещение было построено по
небесным масштабам - естественно, оно не могло быть маленьким. Под конец я
так устал, что не в силах был двигаться дальше; тогда я присел отдохнуть и
начал останавливать каких-то нелепого вида прохожих, пытаясь что-нибудь у
них узнать; но ничего не узнал, потому что они не понимали моего языка, а
я не понимал ихнего. Я почувствовал нестерпимое одиночество. Такая меня
проняла грусть, такая тоска по дому, что я сто раз пожалел, зачем я умер.
Ну и, конечно, повернул назад. Назавтра, около полудня, я добрался до
места, откуда пустился в путь, подошел к регистратуре и говорю главному
клерку:
- Теперь я начинаю понимать: чтобы быть счастливым, надо жить в своем
собственном раю!
- Совершенно верно, - говорит он. - Неужели вы думали, что один и тот
же рай может удовлетворить всех людей без различия?
- Признаться, да; но теперь я вижу, что это было глупо. Как мне пройти,
чтобы попасть в свой район?
Он подозвал помощника, который давеча изучал карту, и тот указал мне
направление. Я поблагодарил его и шагнул было прочь, но он остановил меня:
- Подождите минутку; это за много миллионов миль отсюда. Выйдите наружу
и станьте вон на тот красный ковер-самолет; закройте глаза, задержите
дыхание и пожелайте очутиться там.
- Премного благодарен, - сказал я. - Что ж вы не метнули меня туда
сразу, как только я прибыл?
- У нас здесь и так забот хватает; ваше дело было подумать и попросить
об этом. Прощайте, вероятно, не увидим вас в нашем, краю тысячу веков или
около того.
- В таком случае оревуар, - сказал я.
Я вскочил на ковер, задержал дыхание, зажмурил глаза и пожелал
очутиться в регистратуре моего района. В следующий момент я услышал
знакомый голос, выкрикнувший деловито:
- Арфу и псалтырь, пару крыльев и сияние тринадцатый номер для капитана
Эли Стормфилда из Сан-Франциско! Выпишите ему пропуск, и пусть войдет.
Я открыл глаза. Верно, угадал: это был один индеец племени Пай-Ют,
которого я знал в округе Туляре, очень славный парень. Я вспомнил, что
присутствовал на его похоронах; церемония состояла в том, что его сожгли,
а другие индейцы натирали себе лица пеплом покойника и выли, как дикие
кошки. Он ужасно обрадовался, увидев меня, и, можешь не сомневаться, я
тоже рад был встретить его и почувствовать, что, наконец-то, попал в
настоящий рай.
Насколько хватал глаз, всюду сновали и суетились целые полчища клерков,
обряжая в новые наряды тысячи янки, мексиканцев, англичан, арабов и
множество разного другого люда. Когда мне дали мое снаряжение, я надел
сияние на голову и, взглянув на себя в зеркало, чуть не прыгнул до потолка
от счастья.
- Вот это уже похоже на дело, - сказал я. - Теперь все у меня как надо!
Покажите, где облако!
Через пятнадцать минут я уже был за милю от этого места, направляясь к
гряде облаков; со мной шла толпа, наверно в миллион человек. Многие мои
спутники пытались лететь, но некоторые упали и расшиблись. Полет вообще ни
у кого не получался, поэтому мы решили идти пешком, пока не научимся
пользоваться крыльями.
Навстречу нам густо шел народ. У одних в руках были арфы и ничего
больше; у других - псалтыри и ничего больше; у третьих - вообще не было
ничего; и вид у них был какой-то жалкий и несчастный. У одного парня
осталось только сияние, которое он нес в руке; вдруг он протягивает его
мне и говорит:
- Подержите, пожалуйста, минутку. - И исчезает в толпе.
Я пошел дальше. Какая-то женщина попросила меня подержать ее пальмовую
ветвь и тоже скрылась. Потом незнакомая девушка дала мне подержать свою
арфу - и, черт возьми, этой тоже не стало; и так далее в таком же роде.
Скоро я был нагружен, как верблюд. Тут подходит ко мне улыбающийся старый
джентльмен и просит подержать его вещи. Я вытер пот с лица и говорю
довольно язвительно:
- Покорно прошу меня извинить, почтеннейший, но я не вешалка!
Дальше мне стали попадаться на дороге целые кучи этого добра. Я
незаметно избавился и от своей лишней ноши. Я посмотрел по сторонам и,
знаешь, Питерс, все эти тысячные толпы, которые шли вместе со мной,
оказались навьюченными, как я был раньше. Встречные, понимаешь, обращались
к ним с просьбой подержать их вещи - одну минутку. Мои спутники тоже
побросали все это на дорогу, и мы пошли дальше.
Когда я взгромоздился на облако вместе с миллионом других людей, я
почувствовал себя наверху блаженства и сказал:
- Ну, значит, обещание выполнено. Я уж было начал сомневаться, но
теперь мне совершенно ясно, что я в раю!
Я помахал на счастье разика два пальмовой веткой, потом натянул струны
арфы и присоединился к оркестру. Питерс, ты не можешь себе представить,
какой мы подняли шум! Звучало это здорово, даже мороз по коже подирал, но
из-за того, что одновременно играли слишком много разных мотивов,
нарушалась общая гармония; вдобавок там собрались многочисленные индейские
племена, и их воинственный клич лишал музыку ее прелести. Через некоторое
время я перестал играть, решив сделать передышку. Рядом со мной сидел
какой-то старичок, довольно славный и симпатичный; я заметил, что он не
принимает участия в общем концерте, и стал уговаривать его играть, но он
объяснил мне, что по природе застенчив и не решается начинать перед такой
большой аудиторией. Слово за слово, старичок признался мне, что он
почему-то никогда особенно не любил музыку. По правде сказать, к этому
времени у меня самого появилось такое же чувство, но я ничего не сказал.
Мы просидели с ним довольно долго в полном бездействии, но в таком месте
никто не обратил на это внимания. Прошло шестнадцать или семнадцать часов;
за это время я и играл, и пел немножко (но все один и тот же мотив, так
как других не знал), а потом отложил в сторону арфу и начал обмахиваться
пальмовой веткой. И оба мы со старичком часто-часто завздыхали. Наконец он
спрашивает:
- Вы разве не знаете какого-нибудь еще мотива, кроме этого, который
тренькаете целый день?
- Ни одного, - отвечаю я.
- А вы не могли бы что-нибудь выучить?
- Никоим образом, - говорю я. - Я уже пробовал, да ничего не
получилось.
- Слишком долго придется повторять одно и то же. Ведь вы знаете,
впереди - вечность!
- Не сыпьте соли мне на раны, - говорю я, - у меня и так настроение
испортилось.
Мы долго молчали, потом он спрашивает:
- Вы рады, что попали сюда?
- Дедушка, - говорю я, - буду с вами откровенен. Это не совсем похоже
на то представление о блаженстве, которое создалось у меня, когда я ходил
в церковь.
- Что, если нам смыться отсюда? - предложил он. - Полдня отработали - и
шабаш!
Я говорю:
- С удовольствием. Еще никогда в жизни мне так не хотелось смениться с
вахты, как сейчас.
Ну, мы и пошли. К нашей гряде облаков двигались миллионы счастливых
людей, распевая осанну, в то время как миллионы других покидали облако, и
вид у них был, уверяю тебя, довольно кислый. Мы взяли курс на новичков, и
скоро я попросил кого-то из них подержать мои вещи одну минутку и опять
стал свободным человеком и почувствовал себя счастливым до неприличия. Как
раз в это время я наткнулся на старого Сэма Бартлета, который давно умер,
и мы с ним остановились побеседовать. Я спросил его:
- Скажи, пожалуйста, так это вечно и будет? Неужели не предвидится
никакого разнообразия?
На это он мне ответил следующее:
- Сейчас я тебе все быстро объясню. Люди принимают буквально и образный
язык библии и все ее аллегории, - поэтому, являясь сюда, они первым делом
требуют себе арфу, сияние и прочее. Если они просят по-хорошему и если их
просьбы безобидны и выполнимы, то они не встречают отказа. Им без единого
слова выдают всю обмундировку. Они сойдутся, попоют, поиграют один денек,
а потом ты их в хоре больше не увидишь. Они сами приходят к выводу, что
это вовсе не райская жизнь, во всяком случае не такая, какую нормальный
человек может вытерпеть хотя бы неделю, сохранив рассудок. Наша облачная
гряда расположена так, что к старожилам шум оттуда не доносится; значит,
никому не мешает, что новичков пускают лезть на облако, где они сразу же и
вылечиваются. Заметь себе следующее, - продолжал он, - рай исполнен
блаженства и красоты, но жизнь здесь кипит, как нигде. Через день после
прибытия у нас никто уже не бездельничает. Петь псалмы и махать пальмовыми
ветками на протяжении вечности - очень милое занятие, когда его
расписывают с церковной кафедры, но на самом деле более глупого способа
тратить драгоценное время не придумаешь. Этак легко было бы превратить
небесных жителей в сборище чирикающих невежд. В церкви говорят о вечном
покое, как о чем-то утешительном. Но попробуй испытать этот вечный покой
на себе, и сразу почувствуешь, как мучительно будет тянуться время.
Поверь, Стормфилд, такой человек, как ты, всю жизнь проведший в
непрестанной деятельности, за полгода сошел бы с ума, попав на небо, где
совершенно нечего делать. Нет, рай - не место для отдыха; на этот счет
можешь не сомневаться!
Я ему говорю:
- Сэм, услышь я это раньше, я бы огорчился, а теперь я рад. Я рад, что
попал сюда.
А он спрашивает:
- Капитан, ты, небось, изрядно устал?
Я говорю:
- Мало сказать, устал, Сэм! Устал, как собака!
- Вот именно! Вот именно! Ты заслужил крепкий сон, - и сон тебе будет
отпущен. Ты заработал хороший аппетит, - и будешь обедать с наслаждением.
Здесь, как и на земле, наслаждение надо заслужить честным трудом. Нельзя
сперва наслаждаться, а зарабатывать право на это после. Но в раю есть одно
отличие: ты сам можешь выбрать себе род занятий; и если будешь работать на
совесть, то все силы небесные помогут тебе добиться успеха. Человеку с
душой поэта, который в земной жизни был сапожником, не придется здесь
тачать сапоги.
- Вот это справедливо и разумно, - сказал я. - Много работы, но лишь
такой, какая тебе по душе; и никаких больше мук, никаких страданий...
- Нет, погоди, тут тоже много мук; но они не смертельны. Тут тоже много
страданий; но они не вечны. Пойми, счастье не существует самостоятельно,
оно лишь рождается как противоположность чему-то неприятному. Вот и все.
Нет ничего такого, что само по себе являлось бы счастьем, - счастьем, оно
покажется лишь по контрасту с другим. Как только возникает привычка и
притупляется сила контраста - тут и счастью конец, и человеку уже нужно
что-то новое. Ну, а на небе много мук и страданий - следовательно, много
контрастов; стало быть, возможности счастья безграничны.
Я говорю:
- Сэм, первый раз слышу про такой сверхразумный рай, но он так же мало
похож на представление о рае, которое мне внушали с детских лет, как живая
принцесса - на свое восковое изображение.
Первые месяцы я провел, болтаясь по царствию небесному, заводя друзей и
осматривая окрестности, и, наконец, поселился в довольно симпатичном
уголке, чтоб отдохнуть, перед тем как взяться за какое-нибудь дело. Но и
там я продолжал заводить знакомства и собирать информацию. Я подолгу
беседовал со старым лысым ангелом, которого звали Сэнди Мак-Вильямс. Он
был родом откуда-то из Нью-Джерси. Мы проводили вместе много времени. В
теплый денек после обеда, бывало, ляжем на пригорке под тенью скалы, - а
внизу болото, где Сэнди развел клюквенную плантацию, - курим трубки и
разговариваем про всякое. Однажды я спросил его:
- Сэнди, сколько тебе лет?
- Семьдесят два.
- Так я и думал. Сколько же ты лет в раю?
- На рождество будет двадцать семь.
- А сколько тебе было, когда ты вознесся?
- То есть как? Семьдесят два, конечно.
- Ты шутишь, а?
- Почему шучу?
- Потому что, если тогда тебе было семьдесят два, то, значит, теперь
тебе девяносто девять.
- Ну нет! Я остался в том же возрасте, в каком сюда явился.
- Вот как! - говорю я. - Кстати, чтоб не забыть, - у меня есть к тебе
вопрос. Внизу, на земле, я всегда полагал, что в раю мы все будем
молодыми, подвижными, веселыми.
- Что ж, если тебе этого хочется, можешь стать молодым. Нужно только
пожелать.
- Почему же у тебя не было такого желания?
- Было. У всех бывает. Ты тоже, надо полагать, когда-нибудь попробуешь;
но только тебе это скоро надоест.
- Почему?
- Сейчас я тебе объясню. Вот ты всегда был моряком; а каким-нибудь
другим делом ты пробовал заниматься?
- Да. Одно время я держал бакалейную лавку на приисках; но это было не
по мне, слишком, скучно - ни волнения, ни штормов - словом, никакой жизни.
Мне казалось, что я наполовину живой, а наполовину мертвый. А я хотел быть
или совсем живым, или совсем уж мертвым. Я быстро избавился от лавки и
опять ушел в море.
- То-то и оно. Лавочникам такая жизнь нравится, а тебе она не пришлась
по вкусу, и все. Оттого, что ты к ней не привык. Ну, а я не привык быть
молодым, и мне молодость была ни к чему. Я превратился в крепкого
кудрявого красавца, а крылья - крылья у меня стали, как у мотылька! Я
ходил с парнями на пикники, танцы, вечеринки, старался ухаживать за
девушками и болтать с ними разный вздор; но все было напрасно - я
чувствовал себя не в своей тарелке, скажу больше - мне это просто
осточертело. Чего мне хотелось, так это рано ложиться и рано вставать, и
иметь какое-нибудь занятие, и чтобы после работы можно было спокойно
сидеть, курить и думать, а не колобродить с оравой пустоголовых мальчишек
и девчонок. Ты себе и не представляешь, до чего я исстрадался, пока был
молодым.
- Сколько времени ты был молодым?
- Всего две недели. Этого мне хватило с избытком. Ох, каким одиноким я
себя чувствовал! Понимаешь, после того как я семьдесят два года копил опыт
и знания, самые серьезные вопросы, занимавшие этих юнцов, казались мне
простыми, как азбука. А слушать их споры - право, это было бы смешно, если
б не было так печально! Я до того соскучился по привычному солидному
поведению и трезвым речам, что начал примазываться к старикам, но они меня
не принимали в свою компанию. По-ихнему, я был никчемный молокосос и
выскочка. Двух недель с меня вполне хватило. Я с превеликой радостью снова
облысел и стал курить трубку и дремать, как бывало, под тенью дерева или
утеса.
- Позволь, - перебил я, - ты хочешь сказать, что тебе будет вечно
семьдесят два года?
- Не знаю и не хочу загадывать. Но в одном я уверен: двадцатипятилетним
я уж ни за что не сделаюсь. У меня теперь знаний куда больше, чем двадцать
семь лет тому назад, и узнавать новое доставляет мне радость, однако я как
будто не старею. То есть я не старею телом, а ум мой становится старше,
делается более крепким, зрелым и служит мне лучше, чем прежде.
Я спросил:
- Если человек приходит сюда девяностолетним, неужели он не переводит
стрелку назад?
- Как же, обязательно. Сначала он ставит стрелку на четырнадцать лет.
Походит немножко в таком виде, почувствует себя дурак дураком и переведет
на двадцать, - но и это не лучше; он пробует тридцать, пятьдесят,
восемьдесят, наконец девяносто, и убеждается, что лучше и удобнее всего
ему в том возрасте, к которому он наиболее привык. Правда, если разум его
начал сдавать, когда ему на земле минуло восемьдесят, то он
останавливается на этой цифре. Он выбирает тот возраст, в котором ум его
был всего острее, потому что именно тогда ему было приятнее всего жить, и
вкусы и привычки его стали устойчивыми.
- Ну, а если человеку двадцать пять лет, он остается навсегда в этом
возрасте, не меняясь даже по внешнему виду?
- Если он глупец, то да. Но если он умен, предприимчив и трудолюбив, то
приобретенные им знания и опыт меняют его привычки, мысли и вкусы, и его
уже тянет в общество людей постарше возрастом; тогда он дает своему телу
постареть на столько лет, сколько надо, чтобы чувствовать себя на месте в
новой среде. Так он все совершенствуется и соответственно меняет свой
внешний облик, и в конце концов внешне он будет морщинистый и лысый, а
внутренне - проницательный и мудрый.
- И малыши так же?
- И малыши так же. Ну и идиотские же представления были у нас на земле
касательно всего этого! Мы говорили, что на небе будем вечно юными. Мы не
говорили, сколько нам будет лет, над этим мы, пожалуй, не задумывались, во
всяком случае не у всех были одинаковые мысли. Когда мне было семь лет, я,
наверное, думал, что на небе всем будет двенадцать; когда мне исполнилось
двенадцать, я, наверное, думал, что на небе всем будет восемнадцать или
двадцать; в сорок я повернул назад: помню, я тогда надеялся, что в раю
всем будет лет по тридцати. Ни взрослый, ни ребенок никогда не считают
свой собственный возраст самым лучшим - каждому хочется быть или на
несколько лет старше, или на несколько лет моложе, и каждый уверяет, что в
этом полюбившемся ему возрасте пребывают все райские жители. Притом каждый
хочет, чтобы люди на небе всегда оставались в этом возрасте, не двигаясь с
места, да еще получали от этого удовольствие! Ты только представь себе -
застыть на месте в раю! Вообрази, какой это был бы рай, если бы его
населяли одни семилетние щенки, которые только бы и делали, что катали
обручи и играли в камешки! Или неуклюжие, робкие, сентиментальные
недоделки девятнадцати лет! Или же только тридцатилетние - здоровые,
честолюбивые люди, но прикованные, как несчастные рабы на галерах, к этому
возрасту со всеми его недостатками! Подумай, каким унылым и однообразным
было бы общество, состоящее из людей одних лет, с одинаковой наружностью,
одинаковыми привычками, вкусами, чувствами! Подумай, насколько лучше
такого рая оказалась бы земля с ее пестрой смесью типов, лиц и возрастов,
с живительной борьбой бесчисленных интересов, не без приятности
сталкивающихся в таком разнообразном обществе!
- Слушай, Сэнди, - говорю я, - ты понимаешь, что делаешь?
- Что же я, по-твоему, делаю?
- С одной стороны, описываешь небо как весьма приятное местечко, но с
другой стороны, ты оказываешь ему плохую услугу.
- Это почему?
- А вот почему. Возьми для примера молодую мать, которая потеряла
ребенка, и...
- Ш-ш-ш! - Сэнди поднял палец. - Гляди!
К нам приближалась женщина. Она была средних лет и с седыми волосами.
Шла она медленным шагом, понурив голову и вяло, безжизненно свесив крылья;
у нее был очень утомленный вид, и она, бедняжка, плакала. Она прошла вся в
слезах и не заметила нас. И тогда Сэнди заговорил тихо, ласково, с
жалостью в голосе:
- Она ищет своего ребенка! Нет, похоже, что она уже нашла его. Господи,
до чего она изменилась! Но я сразу узнал ее, хоть и не видел двадцать семь
лет. Тогда она была молодой матерью, лет двадцати двух, а может, двадцати
четырех, цветущая, красивая, милая - роза, да и только! И всем сердцем,
всей душой она была привязана к своему ребенку, к маленькой двухлетней
дочке. Но дочка умерла, и мать помешалась от горя, буквально помешалась!
Единственной утехой для нее была мысль, что она встретится со своим
ребенком в загробном мире, "чтобы никогда уже не разлучаться". Эти слова -
"чтобы никогда уже не разлучаться" - она твердила непрестанно, и от них ей
становилось легко на сердце; да, да, она просто веселела. Когда я умирал,
двадцать семь лет тому назад, она просила меня первым делом; найти ее
девочку и передать, что она надеется скоро придти, скоро, скоро, очень
скоро!
- Какая грустная история, Сэнди!
Некоторое время Сэнди сидел молча, уставившись в землю, и думал; потом
произнес этак скорбно:
- И вот она, наконец, прибыла!
- Ну и что? Рассказывай дальше.
- Стормфилд, возможно она не нашла своей дочери, но мне лично кажется,
что нашла. Да, скорее всего. Я видал такие случаи и раньше. Понимаешь, в
ее памяти сохранилась пухленькая крошка, которую она когда-то баюкала на
руках. Но здесь ее дочь не захотела оставаться крошкой, она пожелала
вырасти; и желание ее исполнилось. За двадцать семь лет, что прошли с тех
пор, она изучила самые серьезные науки, какие только существуют, и теперь
все учится и учится и узнает все больше и больше. Ей на все наплевать,
кроме науки. Ей бы только заниматься науками да обсуждать грандиозные
проблемы с такими же людьми, как она сама.
- Ну и что?
- Как что? Разве ты не понимаешь, Стормфилд? Ее мать знает толк в
клюкве, умеет разводить и собирать эти ягоды, варить из них варенье и
продавать его, а больше - ни черта. Теперь она не пара своей дочке, как не
пара черепаха райской птице. Бедная мать: она мечтала нянчить малютку! Мне
кажется, что ее постигло разочарование.
- Так что же будет, Сэнди, они так и останутся навеки несчастными в
раю?
- Нет, они сблизятся, понемногу приспособятся друг к другу. Но только
произойдет это не за год и не за два, а постепенно.



    2



Мне пришлось немало повозиться со своими крыльями. На другой день после
того, как я подпевал в хоре, я дважды пытался летать, но без успеха.
Поднявшись первый раз, я пролетел тридцать ярдов и сшиб какого-то
ирландца, да, собственно говоря, и сам свалился. Потом я столкнулся в
воздухе с епископом и, конечно, сбил его тоже. Мы обменялись крепкими
выражениями, но мне было весьма не по себе, то я боднул такого важного
старика на глазах у миллиона незнакомых людей, которые глядели на нас,
едва сдерживая смех.
Я понял, что еще не научился править и потому не знаю, куда меня
отнесет во время полета. Остаток дня я ходил пешком, опустив крылья. На
следующее утро я чуть свет отправился в одно укромное место -
поупражняться. Я вскарабкался на довольно высокий утес, успешно поднялся в
воздух и ринулся вниз, ориентируясь на кустик, за триста ярдов или чуть
подальше. Но я не сумел рассчитать силу ветра, который дул приблизительно
под углом два румба к моему курсу. Я видел, что значительно отклоняюсь от
своего ориентира, и стал тише работать правым крылом, а больше жать на
левое. Но это не помогло, я почувствовал, что мне грозит опасность
опрокинуться, так что пришлось сбавить ходу в обоих крыльях и опуститься.
Я залез обратно на утес и еще раз попытал счастья, наметив место на два
или три румба правее куста, и даже рассчитал снос, чтобы лететь более
правильно к точке. В общем у меня это получилось, но только летел я очень
медленно. Мне стало ясно, что при встречном ветре крылья плохая подмога.
Значит, если я захочу слетать в гости к кому-нибудь, кто живет далеко от
моего дома, то придется, может, несколько суток ждать, чтобы ветер
переменился; кроме того, я понял, что в шторм вообще нельзя пользоваться
крыльями. А если пуститься по ветру, истреплешь их сразу - ведь их не
уменьшишь, - брать рифы на них, например, невозможно, значит остается
только одно: убирать их - то есть складывать по бокам, и все. Ну, конечно,
при таком, положении в воздухе не удержишься. Наилучший выход - убегать по
ветру; но это здорово тяжело! А начнешь мудрить - наверняка пойдешь ко
дну!
Недельки через две - помню, дело было во вторник - я послал старому
Сэнди Мак-Вильямсу записку с приглашением придти ко мне на следующий день
вкусить манны и перепелов. Едва войдя, он хитро подмигнул и спрашивает:
- Ну, капитан, куда ты девал свои крылья?
Я мгновенно уловил насмешку в его словах, но не подал виду и только
ответил:
- Отдал в стирку.
- Да, да, в эту пору они по большей части в стирке, - отозвался он
суховатым тоном, - уж это я заметил. Новоиспеченные ангелы - страсть какие
чистюли. Когда ты думаешь получить их обратно?
- Послезавтра.
Он подмигнул мне и улыбнулся. А я говорю:
- Сэнди, давай начистоту. Выкладывай. Какие могут быть тайны от друзей!
Я обратил внимание, что ни ты, ни многие другие не носят крыльев. Я вел
себя, как идиот, да?
- Пожалуй. Но что поделаешь? Вначале мы все такие. Это совершенно
естественно. Понимаешь ли, на земле мы склонны делать совершенно нелепые
выводы о жизни в раю. На картинках мы всегда видели ангелов с крыльями, и
это вполне правильно; но когда мы из этого делали вывод, что ангелы
пользуются крыльями для передвижения, тут мы попадали впросак. Крылья -
это только парадная форма. Находясь, так сказать, при исполнении своих
служебных обязанностей, ангелы обязательно носят крылья; ты никогда не
увидишь, чтобы ангел отправился без крыльев по какому-нибудь поручению,
как никогда не увидишь, чтобы офицер председательствовал на военно-полевом
суде в домашнем костюме, или полисмен стоял на посту без мундира, или
почтальон доставлял письма без фуражки и казенной куртки. Но летать на
крыльях - нет! Они надеваются только для вида. Старые, опытные ангелы
поступают так же, как кадровые офицеры: носят штатское, когда они не на
службе. Что же касается новых ангелов, то те, словно добровольцы из
милиции, не расстаются с формой, вечно перепархивают с места на место,
всюду лезут со своими крыльями, сшибают пешеходов, витают то здесь, то
там, воображая, что все любуются ими и что они самые главные персоны в
раю. И когда один из таких типов проплывает по воздуху, приподняв одно
крыло и опустив другое, то можно ясно прочесть у него на лице: "Вот бы
сейчас увидела меня Мэри-Энн из Арканзаса. Небось, пожалела бы, что дала
мне отставку!" Нет, крылья - это только для показу, исключительно для
показу, и больше ни для чего.
- Ты, пожалуй, прав, Сэнди, - сказал я.
- Зачем далеко ходить, погляди на себя, - продолжал Сэнди. - Ты не
создан для крыльев. Это вообще не дело для людей. Помнишь, какую уйму лет
ты потратил на то, чтобы добраться сюда? А ведь ты мчался быстрее любого
пушечного ядра! Теперь представь, что это расстояние тебе пришлось бы
проделать на крыльях. Знаешь, что было бы? Вечность прошла бы, а ты бы все
летел! А ведь миллионам ангелов приходится ежедневно посещать землю, чтобы
являться в видениях умирающим детям и добрым людям, - сам знаешь, им так
положено по штату. Разумеется, они являются с крыльями, - ведь они
выполняют официальную миссию, - да иначе умирающие и не признали бы в них
ангелов. Но неужели ты мог поверить, что на этих крыльях ангелы летают?
Нет. И вполне понятно почему: крыльев не хватило бы и на полпути, они
истрепались бы до последнего перышка и остались бы одни остовы, - как
рамки для змея, пока их не оклеили бумагой. На небе расстояния еще в
миллиарды раз больше; ангелам приходится по целым дням мотаться в разные
его концы. Разве они управились бы на крыльях? Нет, конечно. Крылья у них
для фасона, а расстояния они преодолевают вмиг - стоит им только подумать
и пожелать. Ковер-самолет, о котором мы читали в сказках Тысячи и одной
ночи, - вполне разумное изобретение; но представление, будто ангелы
способны покрыть невероятные расстояния при помощи своих неуклюжих
крыльев, - сущая чепуха!
- Наши молодые ангелы обоего пола, - продолжал Сэнди, - все время носят
крылья - ярко-красные, синие, зеленые, золотые, всякие там разноцветные,
радужные и даже полосатые с разводами, но никто их не осуждает: все это
подходит к их возрасту. Крылья очень красивая вещь, и они к лицу молодым
людям. Это самая прелестная часть их костюма; сияние, по сравнению с
крыльями, ничего не стоит.
- Ну, ладно, - признался я, - я засунул свои крылья в буфет и не выну
их оттуда, пока на улице не будет грязь по колено.
- Или торжественный прием.
- Это еще что такое?
- Такое, что ты можешь повидать, если пожелаешь, сегодня же вечером.
Прием устраивается в честь одного кабатчика из Джерси-сити.
- Да что ты, расскажи-ка!
- Этот кабатчик был обращен на молитвенном собрании Муди и Сэнки
[Д.Муди и Д.Сэнки - "модные" американские проповедники-евангелисты
последней трети XIX века] в Нью-Йорке. Когда он возвращался к себе в
Нью-Джерси, паром, на котором он ехал, столкнулся с каким-то судном, и
кабатчик утонул. Этот кабатчик из породы тех, кто думает, что в раю все с
ума сходят от счастья, когда подобный закоренелый грешник спасает свою
душу. Он полагает, что все небожители выбегут ему навстречу с пением
осанны и что в этот день в небесных сферах только и разговору будет, что о
нем. Он воображает, что его появление произведет здесь такой фурор, какого
не запомнят за много лет. Я всегда замечал эту странность у мертвых
кабатчиков: они не только ожидают, что все поголовно выйдут их встречать,
но еще и уверены, что их встретят с факельным шествием.
- Стало быть, кабатчика постигнет разочарование?
- Нет, напротив. Здесь не дозволено никого разочаровывать. Все, чего
новичок желает, - разумеется, если это выполнимое и не кощунственное
желание, - будет ему предоставлено. Всегда найдется несколько миллионов
или миллиардов юнцов, для которых нет лучшего развлечения, чем упражнять
свои глотки, толпиться на улицах с зажженными факелами и валять дурака в
связи с прибытием какого-нибудь кабатчика. Кабатчик в восторге, молодежь
веселится во-всю, - никому это не во вред и денег не надо тратить, а зато
укрепляется добрая слава рая, как места, где всех вновь прибывших ждут
счастье и довольство.
- Очень хорошо. Я обязательно приду посмотреть на прибытие кабатчика.
- Имей в виду, что, согласно правилам этикета, надо быть в полной
форме, с крыльями и всем прочим.
- С чем именно?
- С сиянием, арфой, пальмовой ветвью и так далее.
- Да-а? Наверно, это очень нехорошо с моей стороны, но, признаюсь, я
бросил их в тот день, когда участвовал в хоре. У меня абсолютно ничего
нет, кроме этой хламиды и крыльев.
- Успокойся. Твои вещи подобрали и спрятали для тебя. Посылай за ними.
- Я пошлю, Сэнди. Но что это ты сейчас сказал про какие-то
кощунственные желания, которым не суждено исполниться?
- О, таких желаний, которые не исполняются, очень много. Например, в
Бруклине живет один проповедник, некий Толмедж, - вот его ждет изрядное
разочарование. Он любит говорить в своих проповедях, что по прибытии в рай
сразу же побежит обнять и облобызать Авраама, Исаака и Иакова и поплакать
над ними. Миллионы земных жителей уповают на то же самое. Каждый божий
день сюда прибывает не менее шестидесяти тысяч человек, желающих первым
делом помчаться к Аврааму, Исааку и Иакову, чтобы прижать их к груди и
поплакать над ними. Но ты согласись, что шестьдесят тысяч человек в день -
обременительная порция для таких стариков. Если бы они вздумали
согласиться на это, то ничего иного не делали бы из года в год, как только
давали себя тискать и обливать слезами по тридцать два часа в сутки. Они
бы вконец измотались и все время были бы мокрые, как водяные крысы. Разве
для них это был бы рай? Из такого рая побежишь без оглядки, это всякому
ясно! Авраам, Исаак и Иаков - добрые, вежливые старые евреи, но целоваться
с сентиментальными знаменитостями из Бруклина им так же мало приятно, как
было бы тебе. Помяни мое слово, нежности мистера Толмеджа будут отклонены
с благодарностью. Привилегии избранных имеют границы даже на небесах. Если
бы Адам выходил к каждому новоприбывшему, который хочет поглазеть на него
и выклянчить автограф, то ему только этим и пришлось бы заниматься и ни
для каких других дел у него не хватило бы времени! Толмедж заявил, что он
собирается почтить визитом не только Авраама, Исаака и Иакова, но и Адама
тоже. Ему придется, однако, отказаться от этой затеи.
- А ты думаешь, Толмедж и в самом, деле вознесется сюда?
- Обязательно. Но пусть тебя это не пугает, он будет водиться со своими
- их тут много. Вот в этом-то и заключается главная прелесть рая: сюда
попадают люди всякого сорта, что бы там ни говорили. Каждый находит себе
компанию по вкусу, а до других людей ему дела нет, как и им до него. Уж
если господь бог создал рай, так он устроил все как следует, на широкую
ногу.
Сэнди послал к себе домой за своими вещами, я тоже послал за своими, и
около девяти часов вечера мы начали одеваться. Сэнди говорит:
- Сторми, тебе предстоит интереснейший вечер. По всей вероятности,
будут какие-нибудь патриархи.
- Неужели?
- Да, по всей вероятности. Конечно, они держатся, как аристократы,
перед простым народом, почти не показываются. По-моему, они выходят
встречать только тех грешников, которые спасли душу в последнюю минуту.
Они бы и тут не выходили, но земная традиция требует большой церемонии по
такому поводу.
- Они все до одного выходят, Сэнди?
- Кто? Все патриархи? Что ты, нет; ну, два - самое большее. Тебе
придется прождать пятьдесят тысяч лет, а может быть и больше, чтобы хоть
одним; глазком глянуть на всех патриархов и пророков. За то время, что я
здесь, Иов показался один раз, и один раз Хам вместе с Иеремией. Но самое
замечательное событие за все мое пребывание тут произошло в прошлом году:
был устроен прием в честь англичанина Чарльза Писа, того самого, которого
прозвали Баннеркросским убийцей. На трибуне стояли тогда четыре патриарха
и два пророка, - ничего подобного не видели в раю со дня вознесения
капитана Кида [Кид Вильям - капитан английского флота, пират и разбойник;
казнен в Лондоне в 1701 году]; даже Авель, и тот пришел - впервые за
тысячу двести лет. Пустили слух, что собирается быть и Адам; на Авеля
всегда сбегаются колоссальные толпы, однако с Адамом в этом отношении и
ему не сравниться! Слух оказался ложным, но он облетел все небо; и такого,
как тогда творилось, я, наверно, никогда больше не увижу. Прием
устраивался, конечно, в английском округе, который отстоит за восемьсот
одиннадцать миллионов миль от границ отделения Нью-Джерси. Я прилетел туда
вместе с многими соседями, и нам представилось исключительное зрелище! Из
всех округов валом валили эскимосы, татары, негры, китайцы - словом, люди
отовсюду. Такое смешение народов можно наблюдать лишь в Большом хоре в
первый день после прибытия, а больше нигде. Миллиардные толпы пели гимны и
выкрикивали осанну, шум стоял невероятный; даже когда рты у всех были
закрыты, в ушах звенело от одного хлопанья крыльев, потому что ангелов на
небе было столько, что казалось, будто идет снег. Адам не пришел, но и без
него было очень интересно; на главной трибуне восседали три архангела,
тогда как в других случаях редко можно увидеть даже одного.
- Какие они из себя, эти архангелы, Сэнди?
- Ну, какие? Лица сверкают, одеты в блестящие хитоны, чудесные радужные
крылья за спиной, в руке у каждого меч; рост - восемнадцать футов,
величавая осанка, - похожи на военных.
- А сияние у них есть?
- Нет, во всяком случае не ободком. Архангелы и патриархи высшей
категории носят кое-что получше. Они носят великолепный круглый сплошной
нимб из чистого золота, посмотришь, просто глаза слепит. Ты, когда жил на
земле, не раз видел на картинках патриарха с такой штуковиной, помнишь?
Голова у него точно на медном блюде. Но это не дает правильного
представления, - то, что носят патриархи, красивее и лучше блестит.
- Сэнди, а ты разговаривал с этими архангелами и патриархами?
- Кто - я? Что ты, что ты, Сторми! Я не достоин разговаривать с такими,
как они.
- А Толмедж достоин?
- Конечно нет. У тебя путаное представление о таких вещах; впрочем, оно
свойственно всем земным жителям. Когда-то и я этим грешил, но это прошло.
На земле говорят, что есть царь небесный, - и это верно; но дальше
описывают небо так, будто оно представляет собой республику, где все равны
и каждый вправе обнимать любого встречного и якшаться с разной знатью,
вплоть до самой высшей. Вот путаница! Вот чепуха! Разве может быть
республика при царе? Разве может вообще быть республика, когда
государством правит самодержец, правит вечно, без парламента и без
государственного совета, которые имели бы право вмешиваться в его
действия; когда ни за кого не голосуют и никого не избирают; когда ни один
человек во всей вселенной не имеет голоса в управлении страной, никого не
привлекают участвовать в государственных делах и никому это даже не
разрешается?! Хороша республика, нечего сказать!..
- Да, рай, пожалуй, не таков, каким я его себе представлял. Но все-таки
я думал - похожу всюду и хотя бы познакомлюсь с вельможами. Я не собирался
есть с ними из одного котелка, а так - поздороваться за руку, провести в
их компании часок-другой...
- Могли бы какие-нибудь первые попавшиеся Том, Дик и Гарри вести себя
так в отношении российских министров? Зайти запросто, например, к князю
Горчакову?
- Думаю, что нет, Сэнди.
- Ну, здесь та же Российская империя, даже построже. Здесь нет и намека
на республику. Существует табель о рангах. Существуют вице-короли, князья,
губернаторы, вице-губернаторы, помощники вице-губернаторов и около ста
разрядов дворянства, начиная от великих князей - архангелов, и дальше все
ниже и ниже, до того слоя, где нет никаких титулов. Ты знаешь, что такое
принц крови на земле?
- Нет.
- Так вот. Принц крови не принадлежит ни прямо к царской фамилии, ни к
обыкновенной аристократии - он стоит ниже первой, но выше второй. Примерно
такое же положение занимают на небе патриархи и пророки. Здесь имеются
такие важные аристократы, что мы с тобой недостойны чистить им сандалии,
но и они недостойны чистить сандалии у патриархов и пророков. Это дает
тебе некоторое представление о их ранге, так? Соображаешь теперь, какие
они важные? Поглядел на одного из них - и будет о чем помнить и
рассказывать тысячу лет. Представь себе, капитан, что Авраам переступил бы
этот порог, - вокруг его следов сейчас же поставили бы ограду с навесом, и
паломники стекались бы сюда со всех концов неба многие века, чтобы только
посмотреть на это место. Авраам как раз один из тех, кого мистер Толмедж
из Бруклина собирается по прибытии сюда лобызать и обливать слезами. Пусть
привезет большой запас слез, не то - пари держу - они у него высохнут,
прежде чем он добьется встречи с Авраамом.
- Сэнди, - говорю я, - я тоже думал, что буду здесь на равной ноге со
всеми, но уж лучше позабыть об этом. Да это и не играет особой роли, я и
так чувствую себя вполне счастливым.
- Да ты счастливее, капитан, чем был бы при иных обстоятельствах! Эти
патриархи и пророки на много веков перегнали тебя, они за две минуты
разбираются в том, на что тебе нужен целый год. Пробовал ты когда-нибудь
вести полезную и приятную беседу с гробовщиком о ветрах, морских течениях
и колебаниях компаса?
- Понимаю, что ты хочешь сказать, Сэнди: мне было бы неинтересно
разговаривать с ним, - он полный профан в этих делах; и мы оба зачахли бы
от скуки.
- Вот именно. Патриархам было бы скучно слушать тебя, а понимать их
речи ты еще не дорос. Очень скоро ты сказал бы: "До свидания, ваше
преосвященство, я зайду к вам в другой раз", но больше не зашел бы.
Приглашал ты когда-нибудь к себе на обед в капитанскую каюту кухонного
юнгу?
- Опять-таки мне ясно, к чему ты клонишь, Сэнди. Я не привык к такой
важной публике, как патриархи и пророки, и робел бы в их присутствии, не
зная, что сказать, и был бы счастлив поскорее убраться восвояси. Скажи,
Сэнди, кто выше рангом: патриарх или пророк?
- О, пророки поважнее патриархов! Самый молодой пророк гораздо больше
значит, чем самый древний патриарх! Так и знай - даже Адам должен шагать
позади Шекспира.
- Шекспир разве был пророк?
- Конечно! И Гомер тоже, и множество других. Но Шекспир и остальные
должны уступить дорогу Биллингсу, обыкновенному портному из Тенесси, и
афганскому коновалу Сакка. Иеремия, Биллингс и Будда шагают вместе, в
одной шеренге, непосредственно за публикой с разных планет, которые не в
нашей системе; за ними идут десятка два прибывших с Юпитера и из других
миров; далее выступают Даниил, Сакка и Конфуций; за ними - народ из других
астрономических систем; потом - Иезекииль, Магомет, Заратустра и один
точильщик из древнего Египта; дальше еще целая вереница разных людей; и
только где-то в самом хвосте - Шекспир с Гомером и башмачник по фамилии
Марэ из глухой французской деревушки.
- Неужели Магомета и других язычников тоже пустили сюда?
- Да, каждый из них осуществил свою миссию и заслуживает награды.
Человек, который не получил награды на земле, может быть спокоен - он
непременно получит ее здесь.
- Но почему же так обидели Шекспира, заставили его шагать позади
каких-то башмачников, коновалов и точильщиков - словом, разных людей, о
которых никто никогда не слыхал?
- А это и есть небесная справедливость: на земле их не оценили по
достоинству, здесь же они занимают заслуженное место. Этот портной
Биллингс из штата Тенесси писал такие стихи, какие Гомеру и Шекспиру даже
не снились, но никто не хотел их печатать и никто их не читал, кроме
невежественных соседей, которые только смеялись над ними. Когда в деревне
устраивались танцы или пьянка, бежали за Биллингсом, рядили его в корону
из капустных листьев и в насмешку отвешивали ему поклоны. Однажды вечером,
когда он лежал больной, изнывая от голода, его вытащили, нацепили на
голову корону и понесли верхом на шесте по деревне; за ним бежали все
жители, колотя в жестяные тарелки и горланя что было сил. В ту же ночь
Биллингс умер. Он совершенно не рассчитывал попасть в рай и уж подавно не
ожидал торжественной встречи; наверно, он очень удивился, что ему устроили
такой прием.
- Ты был там, Сэнди?
- Спаси бог, что ты!
- Почему? Ты разве не знал, что готовится торжество?
- Прекрасно знал. О Биллингсе в небесных сферах много толковали - и не
один день, как об этом кабатчике, а целых двадцать лет до его кончины.
- Какого же черта ты не пошел?
- Вон как ты рассуждаешь! Чтобы такие, как я, попали на прием в честь
пророка? Чтобы я, неотесанный чурбан, совался туда и подсоблял принимать
такое высокое лицо, как Эдуард Биллингс?! Да меня засмеяли бы на миллиард